В.А. Пешехонов. "Далёкое и близкое" -» Часть 10

О городе / История   Admin
НА ШЕРЕМЕТЬЕВСКОЙ ЗЕМЛЕ



А в селе Хлебникове после отмены крепостного права, в 1867 году купец И.М. Синицын основал шерстопрядильную фабрику, на которой работали около 90 рабочих. Кроме того, в эти годы в Новосильцеве, Троицком и Хлебникове возникли кустарные мастерские: сельчане у себя в избах изготовляли лакированные железные подносы. В Еремине, Киове, Горках и Сумарокове развивался ткацкий промысел. Люди понимали, что, несмотря ни на что, малое дело достойнее большого безделья.
  Отметим заодно, что в различных уездах и областях Подмосковья упоминаются многочисленные деревни Горки. Народный географический термин «горка», как и термин «гора», обозначает «участок высокого берега реки». Поэтому рассматриваемые названия следует понимать не как «несколько небольших гор», а как «селение на высоком берегу реки».
  Название «Сумароково» произошло от неканонического личного имени Суморок и означало «сумерек», «сумрак», а также «мрачный, хмурый человек». Это имя было весьма распространено в 16-17 веках.
  В 1870 году Дмитровскую дорогу, проложенную еще в 14 веке, вымостили булыжником.
  В 1875 году была открыта Хлебниковская школа, которую построили крестьяне. Ее посещали местные дети и дети из села Троицкого и деревни Капустино.
  По данным первой Всеобщей переписи населения 1897-го года, грамотными среди сельских жителей России были 17,4 процента, а среди сельских жителей Московской губернии — 26,7 процента / из них мужчины — 42 процента /.
  Опытный педагог 19-го века и основоположник научной педагогики Константин Дмитриевич Ушинский говорил, что наше национальное воспитание может быть только религиозным, ибо православие, а не мифические общечеловеческие ценности, прививало и прививает русскому человеку необходимые ему волю и дисциплину. Как бы вторя ему, Федор Михайлович Достоевский выразился короче и решительнее: «Атеист не может быть русским». А по мнению Сергея Николаевича Булгакова / 1871-1944 /, авторитетного философа и богослова русского «духовного ренессанса» начала 20-го века, «религиозно-нейтральных людей, собственно говоря, нет», и можно рассуждать о религиозности всякого человека, верующего и отрицающего религию.
  В 1901 году возле Хлебникова построили железнодорожную станцию, и вскоре выросший при ней дачный поселок поглотил неторопливое старинное село.
  Савеловскую железную дорогу строило частное акционерное общество, которое возглавлял известный делец и меценат Савва Иванович Мамонтов / 1841-1918 /. Его отец разбогател, выгодно продавая вино и водку. А сын купил усадьбу Абрамцево, где сложился славный абрамцевский художественный кружок и где по эскизу великого художника Виктора Михайловича Васнецова / 1848-1926 /, автора монументального полотна «Богатыри», возвели сказочную «Избушку на курьих ножках». Но Савву Ивановича привлекли к суду и посадили в тюрьму потому, что специально назначенная комиссия вскрыла многочисленные финансовые нарушения, допущенные его акционерами. У Мамонтова конфисковали его московский дом, однако его самого вскоре оправдали, конечно, не без помощи знаменитого и дорогого адвоката.
  Если же вспомнить о ценах на железнодорожные билеты, которые постоянно повышаются, то они повышались и в 19 веке. В 1876 году за одну поездку в вагоне 1-го класса по Ярославской железной дороге от Москвы до Мытищ наши законопослушные граждане платили I рубль 50 копеек, в вагоне 3-го класса — 20 копеек, а в 1891 году, соответственно, 1 рубль 63 копейки и 23 копейки.
  В 1912 году в дачной местности возле железнодорожной станции Хлебниково находятся почтово-телеграфное отделение, аптека, садоводство братьев Архангельских, земское училище, напилочный завод Прейса и казенная винная лавка. На суконной и шерстопрядильной фабрике А.И. Синицына работают уже 150 человек.
  Когда в 1927 году Остап Бендер и Ипполит Матвеевич Воробьянинов наконец-то прибыли в весеннюю столицу в погоне за вожделенными бриллиантами, авторы задорного романа «Двенадцать стульев» Илья Ильф и Евгений Петров в улыбчиво-обзорном вокзальном отступлении объяснили: «Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский. Это — башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимой и летом на станции Хлебниково».
  После 1917-го года Хлебниково, вполне мистически, оставаясь на прежнем месте, перешло в новый Коммунистический уезд.
  В 1931 году на Хлебниковской шерстопрядильной ткацкой фабрике, которая выпускала шерстяные, полушерстяные и суровые ткани, трудятся 366 человек, а на шерстопрядильной фабрике «Пролетарская отрада», расположенной в восьми километрах от железной дороги, — 615 человек.
  В 1954 году по железной дороге от Москвы до Лобни начали ездить электропоезда — электрички, и паровозный дым уже не мешал отрешенно или сонно любоваться окрестными пейзажами из окна первого или второго вагона.
  В 20-е годы 20-го века в деревне Хлебниково не было церкви, стояла только скромная часовня, построенная в 1874 году архитектором Д.А. Гущиным, где отпевали покойников, а верующие ходили на церковные службы в село Троицкое, преодолевая реку по деревянному мосту. Тогда еще стоял между бревенчатыми избами, окруженными густыми зарослями шиповника, сирени и ирги, и смотрел своими пятью окнами на серую булыжную Дмитровскую дорогу добротный пятистенный дом непьющего и некурящего Павла Ивановича Пешехонова, прадеда вашего покорного слуги.
  Попутная информация для размышления: в США нынче курят менее одной трети населения, у нас — больше 70 процентов.
  Мой прадед был хозяином местного постоялого двора. Купцы, ремесленники и кустари, которые везли свои товары в Москву из отдаленных деревень и сел и из города Дмитрова, пересекали Клязьму по мосту, спроектированному А.С. Федотовым, распрягали усталых лошадей, закусывали, обедали, пили пиво и чай, и ночевали в этом надежном и гостеприимном доме, покрытом железными листами.
  После известных постановлений, указов и статей товарища Иосифа Виссарионовича Сталина /1879-1953/, в 1930 году моего прадеда записали в опасные кулаки, раскулачили, выселили, и в его доме разместили правление недавно образованного колхоза «Красная нива». В 30-е годы, когда заключенные начали копать запланированный канал Москва-Волга, в 1947 году к 800-летию столицы названный каналом имени Москвы, прадедовский пятистенок перевезли на Красную Горку, в новорожденную деревню.
  Топонимическое определение «красная» не связано с алой кровью, пропитавшей государственные флаги, а традиционно указывает на красоту определяемого объекта потому, что в древнерусском языке прилагательное «красная» значило «красивая» — красная девица, красная площадь.
  Бывшие хлебниковские жители называли то место Собачьей Горкой. И почти до самого конца 20-го столетия окна прадедовского дома, построенного в 19 веке, терпеливо и неотрывно глядели на печальные и веселые лица идущих мимо женщин, мужчин и детей, и на проезжающие грузные самосвалы, переполненные автобусы и быстрые «мерседесы».
  Томас Карлейль, английский философ и историк 19-го века, скорее всего, дошел до верного умозаключения: «Все революции задумываются идеалистами, осуществляются фанатиками, а их плодами пользуются негодяи». Хотя, по мнению немецкого мыслителя Георга Вильгельма Фридриха Гегеля / 1770-1831 /, «невинного страдания не бывает».
  Ничего не поделаешь: разные головы — разные мысли.
  В остросюжетной пьесе Сергея Есенина, написанной в 1922-1923 годах и названной достаточно определенно «Страна негодяев», образованный анархист и романтичный грабитель говорит об одной из причин очередной российской смуты:
 
  «Ваше равенство — обман и ложь.
 
  Гамлет восстал против лжи,
  В которой варился королевский двор.
  Но если б теперь он жил,
  То был бы бандит и вор».
 
  В 1901 году на земле, которая принадлежала Сергею Дмитриевичу Шереметеву, на одноколейной железнодорожной ветке Москва-Савелово открыли станцию, названную по фамилии землевладельца — Шереметьевская. Откуда появился мягкий знак? Оказывается, во второй половине 19-го века при массовом офамиливании многочисленные крепостные крестьяне Шереметевых записались Шереметьевыми.
  Во время строительства канала, соединившего Москву и Волгу, жителей Хлебникова с берегов реки Клязьмы переселяли в окружные места, в частности, в лесные шереметьевские дебри, где прорубали длинные просеки. Поначалу за вековыми дубами, соснами и елями не было видно соседского окна. Мой дед, Иван Павлович Пешехонов / 1894-1944 /, во время первой мировой войны вместе с друзьями бежал из немецкого плена и, когда их разыскивали с натренированными овчарками, скрывался под водой в низинной канаве, заросшей тростником и осокой, дыша через растительную стебельную дудочку. Его хлебниковскую избу, покрытую красной и серой черепицей, разобрали 22-го июля 1934-го года, перевезли и к первому октября собрали в густом осеннем лесу. Но ненастной ночью нарядные черепичные плитки украли, и детство провел я в доме, который от дождя и снега защищала сосновая дранка — тонкие и узкие дощечки, менее полуметра длиной, прибитые на крыше внахлест. До сего дня, проходя по Пушкинской улице, я гляжу на террасные разноцветные, радостные, малиновые, зеленые, синие и желтые стекла и на старинные окна, украшенные узорными наличниками, и, кажется, вижу, как моя бабушка Мария Андреевна Пешехонова / 1900-1985 /, урожденная Молчанова, качает моего отца в люльке, подвешенной к потолочной балке-матице, и как я забираюсь на теплую русскую печку, чтобы погреться после прогулки по заснеженной и завьюженной дороге.
  «Чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости, как не воспоминаниями?» — полушутя признавался своему другу двадцатидвухлетний Александр Сергеевич Пушкин.
  И сегодня шереметьевская земля не бедна талантами. В подмосковном поселке живут артисты Анатолии Быстров, которого любители кино знают по художественным фильмам «Праздник Нептуна» и «Свояки», и Валентин Голубенко, известный по кинолентам «Серая мышь» и «Устрицы из Лозанны»; композитор и член Союза писателей России Валерий Лозовой, песни которого в разные годы исполняли вокально-инструментальные ансамбли и группы «Синяя птица», «Коробейники», «Русский девичник» и популярные певцы и певицы Иосиф Кобзон, Алла Пугачева, Николай Соловьев, Валентина Толкунова, Екатерина Шаврина и Вика Цыганова; заслуженный художник России, автор замечательного альбома «Москва православная» и виртуоз линогравюры Николай Благоволин и члены Международной федерации художников Ирина и Екатерина Большаковы, чьи произведения находятся в коллекции Государственной Третьяковской галереи и в частных коллекциях Италии, Германии, Франции и США.
 
  Я прошу композитора Валерия Ивановича Лозового: «Расскажите, пожалуйста, когда Вы написали свою первую песню».
  — После окончания Московского инженерно-физического института я, новоиспеченный инженер-электрик по вычислительным машинам, начал работу в подмосковном военном городке, называвшимся мирно, безмятежно и возвышенно: Восход. Но я в рабочее время не видел никаких умилительных восходов или закатов, потому что, исполняя обязанности помощника дежурного смены, спускался на сутки под землю, где располагался другой, скрытный и тайный, город особого стратегического назначения, который освещали не яркое солнце и не бледная луна, а всевозможные казенные лампочки и светильники. Перед каждой трудовой вахтой суровый начальник смены деловито, торжественно и привычно напутствовал нас неизменными приказными словами: «В интересах защиты нашей Родины, Союза Советских Социалистических республик к боевому дежурству приступить!» И я покорно погружался в нашу нехмурую преисподнюю вослед за уверенным лейтенантом, будто за аккуратным и подтянутым Данте с остановленными изломанными молниями на войсковых петлицах.
  Вскоре по прибытии, в воинской части я обнаружил заброшенные, но действующие рояль, ударник и контрабас. И мы с ребятами разудало и скорбно заиграли и запели в Доме офицеров и в окружных деревнях — на свадьбах, на днях рождения, на именинах и на похоронах. Не пропали даром годы учебы в музыкальной школе города Ровно, где я был, чего греха таить, не особенно прилежным учеником. Да и время было послевоенное, голодное и бедное. Мой одноклассник и летом и зимой ходил босиком и, что удивительно, никогда не простужался! Так вот, ни замысловатые переливчатые гаммы, ни бемольные и мажорные аккорды поначалу почему-то не соблазняли меня. Выходя на морозную улицу, я в огромном футляре из-под немецкого аккордеона, купленного отцом на нашем рынке, довольно часто нес не загадочную хроматическую гармонику с черно-белой клавиатурой фортепьянного типа, а простой и надежный спортивный инвентарь — мои любимые, остро наточенные коньки, и появлялся не в теплой и мелодичной классной комнате, а на ветреном и задорном городском катке.
  Но вернемся к нашей теме. В том возрасте, когда растревоженные и кем-то призываемые былинные богатыри обычно покидают облюбованные печи, я сложил и наиграл моим товарищам незамысловатую песню на жалостливые слова Михаила Лермонтова, тоже, кстати, военного человека, смелого корнета лейб-гвардии гусарского полка. И старший лейтенант Анатолий Евстафьев, которому я непосредственно подчинялся, спел выразительно, протяжно и душевно: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана...». И наши офицеры неожиданно и глубоко задумались и сидели, словно не за столиками уютного кафе, а где-то на камнях мертвой пустыни, где более века тому назад безысходно плакал одинокий и никем не понятый лермонтовский утес.
  А профессиональные исполнители впервые спели мои песни после того, как я однажды по телефону, который дал мне тогдашний директор Москонцерта Константин Тимофеевич Кравченко, позвонил заслуженной артистке Удмуртской АССР, певице Маргарите Суворовой. Ей понравились мои мелодии, и в начале 70-х она записала на гибкой виниловой пластинке две мои песни: «Бесприданницу» на слова Алексея Маркова и «Кто сказал?» на слова Александра Мерсова. Тогда же вышла первая пластинка-гигант Екатерины Шавриной, которая также спела мою песню «Тебе, любимому» на слова Владимира Котова.
  — Ваш друг, московский писатель Сергей Алиханов написал повесть «Клубничное время» и сделал Вас ее главным героем. Значит, Виссарион Мохов, известный бильярдист, картежник, автор популярных песен и президент неправительственного фонда по космическим контактам и гуманитарным измерениям — это Вы?
  — Да, этот литературный герой весьма похож на меня. Кроме официального высшего учебного заведения я еще окончил и неофициальную академию — так заядлые бильярдисты называют любимую ими бильярдную. И мне было присвоено не звание, а кличка, что довольно почетно, как утверждается в повести моего друга: «А если проявишь характер, то, может быть, повезет, и дадут тебе кликуху, как Клубнике, а это значит, что закончил ты академию и остался в ней навсегда». Да, Алиханов ничего не выдумал. Его беллетристика вполне вписывается, или вливается, в русло русской натуральной школы, точнее, в жанр физиологического очерка, у истоков которого стояли Григорович, Даль и Тургенев.
  А Клубникой меня нарекли потому, что на чей-то вопрос, почему я такой румяный и свежий, я шутливо ответил: «Потому что с утра лакомился клубникой на моем шереметьевском огороде!»
  Ну а современный режиссер Александр Клименко по мотивам алихановской повести поставил интересный многосерийный фильм «Игры в подкидного». Весной 2001-го года в течение трех недель этот сериал демонстрировался на телеканале Ren-TV.
  Таким образом, я оказался, кроме всего прочего, и реальным прототипом главного героя телевизионного сериала. На голубом экране роль энергичного, ироничного, напористого и азартного, противоречивого индивида, интеллектуала, игрока, авантюриста и дельца по кличке Земляника исполнил замечательный актер Виктор Проскурин.
  — А как, по-вашему, уживаются возвышенные душевные движения и жизненная повседневная проза, теоретические раскладки и действительные житейские обстоятельства? Позволю себе переиначить пушкинскую формулу: «Не продается вдохновенье, но можно музыку продать». Согласны Вы с этим заявлением?
  — Недавно за одну ночь у меня родились несколько мелодий. Я думаю, что без основательной космической, божественной, вдохновенной, энергетической подзарядки такое невозможно. И, конечно, я хотел бы, чтобы соблюдались элементарные авторские права, чтобы мне платили за конечный результат, за мои произведения, которые звучат на концертах, по радио и телевидению.
  Я считаю, что в каждое стихотворение его создатель заложил неповторимую мелодическую тему. Мое дело — вызволить музыкальный дух из языкового плена, как джинна из бутылки. Тогда стихотворение является в том виде, в каком оно звучало изначально, ибо лирические стихотворения не выговариваются, а выпеваются. И, кроме того, озвученное стихотворение — песню — можно не только слышать, но и видеть — на сценической площадке или на экране телевизора в форме видеоклипа.
  — В повести «Клубничное время» есть, можно сказать, ваш парадный портрет: «Нет! Это был уже не Клубника, а сам Виссарион Мохов в тускло сияющих кожаных туфлях, в облегающем уверенную фигуру сером шерстяном костюме в мелкую звездочку, в шелковой сорочке в полоску и в шелковом же галстуке, завязанном одним узлом и с надписью „Кристиан Диор“. Что Вы скажете? „Вылитый я“? Или же скромно заметите, как А.С. Пушкин: „Но это зеркало мне льстит“?
  — Врать не буду, это тоже я. А сейчас, как видите, я сижу дома в неброской байковой рубашке, никуда не выхожу, болею, и меня навещают лишь московские друзья, которые привозят разные продукты. И можете не сомневаться, что черный „Красный Октябрь“, который вы видите перед собой и на котором разбросаны в творческом беспорядке мои книги, кассеты и курительные трубки, — тот самый „прямострунный рояль, который, чтобы спеться перед поездкой на БАМ, они купили с Клубникой за двести рублей на старой Преображенской мебельной барахолке“. Неодушевленные предметы проще и определеннее, чем загадочные представители рода человеческого. И писатели обычно не изменяют их размеры и конфигурации, как изменяют порой внешний вид и душевные свойства живого прототипа.
  — Валерий Иванович, а Вы меняли когда-нибудь образ жизни резко и бесповоротно?
  — С 1970-го года работал я в лаборатории вычислительных машин на Садовом кольце в Научно-исследовательском институте органических полупродуктов и красителей / НИОПиК /, имея в наличии, правда, лишь одну большую-пребольшую вычислительную машину третьего поколения, родную прабабушку нынешнего компактного компьютера, расфасованную по шкафам и занимавшую несколько нетесных залов. Но притягательное и властное искусство в лице ведущего солиста Музыкального академического театра имени К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко вкупе с моей деятельной и авантюрной натурой подвигли меня на неожиданный и решительный побег из размеренного и планового естественно-научного мира. Дa, я действительно убежал — безоглядно, не получив очередного оклада и даже не взяв из отдела кадров мою трудовую книжку!
  В 1976 году я, уже не инженер и не электрик, а заведующий художественно-постановочной частью только что созданной творческой группы „Росконцерта“, начал разъезжать по стране. Гастроли, гастроли, гастроли… Мы работали увлеченно, с огоньком и не жалея себя, давали по два-три концерта ежедневно. Неординарного и обаятельного Николая Соловьева, лауреата международных конкурсов, восторженно принимала разборчивая публика Ростова, Саратова, Вильнюса, Волгограда, Пензы… К сожалению, сегодня я ничего не знаю о дальнейшей судьбе этого талантливого певца, пролетевшего в те годы по эстрадному небосклону, словно ослепительная комета. На память о нем у меня на стене висит его фотография, сделанная в 1970 году после песенного фестиваля в болгарском городе Сопоте.
  Мои песни исполняли Алла Пугачева, Вахтанг Кикабидзе, Иосиф Кобзон, Валентина Толкунова… Один из дисков вокально-инструментального ансамбля „Коробейники“ полностью составлен из песен, написанных мной. Первая пластинка-гигант популярной „Синей птицы“ названа строкой песни, которую мы написали с адыгейским поэтом Исхаком Машбашем: „От сердца к сердцу“.
  А вот на пороге 21-го века нашим милым и сострадательным певицам особенно пришлась по душе трагическая песня, написанная мной на слова Александра Сергеевича Пушкина — о лежащем „под ракитой“ убитом во время соколиной охоты русском богатыре и коварной „хозяйке молодой“, знающей, кем он „убит и отчего“, и ждущей с нетерпением „милого“, то есть убийцу своего мужа. В 1999 году эту жестокую балладу включила в дебютный альбом „Ой, Купала“ женская вокальная группа „Русский девичник“, а в прошлом году Екатерина Шаврина и Вика Цыганова спели ее соответственно на российском телевизионном канале и на радио „Шансон“.
  Но многие мои песни до сего дня ждут своих исполнителей -на стихотворения Гете, Беранже, Жуковского, Давыдова, Фета, Волошина, Есенина, Гумилева, Рубцова, Тряпкина...
  Я сотрудничаю и с моими земляками, долгопрудненскими авторами: написал несколько мелодий на слова своеобразного поэта Владимира Богатырева, Лидии Паламарчук, а также на тексты Али Егоровой и Нины Шевцовой.
  В 1998 году я зарегистрировал „Фонд В.И. Лозового“, созданный для того, чтобы всесторонне содействовать творческому развитию молодых российских композиторов и поэтов-песенников. Не зря же не без юмора, с известной долей преувеличения, но все-таки психологически верно подмечено в алихановской повести: „Если далеко за полночь раздается телефонный звонок — это Клубника звонит. Что ему надо? А ничего. Просто обзванивает он партнеров своих, чтобы и перед сном им жизнь медом не казалась“.
  Я и сам написал немало стихотворений, становившихся песнями, которые довольно часто привлекали эстрадных исполнителей в 70-е годы 20-го века. Эти песни входили в репертуар Николая Соловьева, звучали на пластинке-гиганте уже упоминавшейся „Синей птицы“, а также со сцен концертных залов и домов культуры. Десять лет я являлся членом профессионального комитета литераторов Советского Союза при издательстве „Советский писатель“. И вот весной, в начале 21-го столетия меня приняли в Союз писателей России и выдали мне писательское удостоверение, подписанное Сергеем Михалковым.
  Я думаю, что в человеке звучат разные голоса самых разных людей. Можно вспомнить высказывание Гайдна о Бетховене: „Вы производите на меня впечатление человека, у которого множество голов, множество сердец, множество душ“. И все-таки я полагаю, что мое основное жизненное предназначение — находить и улавливать затаенные и скрытые повсюду звуковые волны и радовать ими окружающих.
 
  А знаменитые дачи „Литературной газеты“? Они построены в 1956 году и стали своеобразным шереметьевским Парнасом 20-го века. Под легкими оздоровительными соснами бывшего графского леса здесь отдыхали и работали видные поэты, прозаики и критики: Роман Белоусов, Евгений Винокуров, Владимир Войнович, Владимир Корнилов, Зоя Крахмальникова, Феликс Кузнецов, Алла Латынина, Булат Окуджава, Виктор Шкловский.
 
  Я храню единственное слово „пригласить“, выведенное рукой Евгения Михайловича Винокурова /1925-1993/ на листе бумаги, на котором отпечатано мое давнее корявое стихотворение, не тянущее, пожалуй, и на „троечку с минусом“, как выразился бы он одновременно лукаво и по-доброму.
  Приглашенный, я лишь однажды слушал известного мэтра и, по моему тогдашнему представлению, живого классика русской литературы в тесной новомирской комнатенке на занятии литературного кружка, организованного при редакции популярного журнала. И только по прошествии нескольких долгих, а, как теперь я вижу, кратких или даже мгновенных лет, я, будучи студентом Литературного института, в качестве молчаливого гостя побывал с осени 1984-го до весны 1986-го года более чем на тридцати винокуровских семинарах, которые традиционно проходили по вторникам на Тверском бульваре в доме 25. Сидя в вагоне пригородной электрички, я трепетно предвкушал новую встречу с авторитетным поэтом и признанным мастером художественного слова и старался записывать без изменений и как можно подробнее обстоятельные винокуровские высказывания и неожиданные краткие реплики. После ознакомления с апологетическими заказными рецензиями, которые предлагали читателям „Литературная газета“, журнал „Литературное обозрение“ и другие периодические издания, я слушал задорные, насмешливые и оригинальные суждения московского мэтра, радостно и свободно вдыхая возвышенный аналитический воздух, не отравленный ни льстивыми испарениями и ни лживыми ядами.
  На очередном занятии незабываемая спортсменка и комсомолка из кинокомедии Леонида Гайдая „Кавказская пленница“ /1967/, знаменитая актриса Наталья Варлей, недавно принятая на заочное отделение, прочитала свои стихотворения. После живого и критического обсуждения стихотворной подборки Евгений Михайлович заметил, что интересно было бы узнать о повседневной жизни циркового училища, где некогда училась Наталья. Часто бывает, что жизненное богатство не умещается в поэтические ритмы и размеры. Например, Евгению Долматовскому пришлось рассказывать о войне прозой. Ну, а какая биография у Беллы Ахмадулиной? Несколько замужеств и больше ничего. Но как поэт она сложилась. Александр Межиров никогда не был циркачом, но вернулся с фронта и придумал себе необычную биографию. Он, наверно, сроду не садился на велосипед, а если доверять его рифмованным откровениям, лихо гоняет на мотоцикле по вертикальной стене! Липа, выдумка! Но — поэзия. Сергей Есенин же свои жизненные события перевел полностью в поэтические строки.
  Винокуров указал на некоторые технические недостатки в работе Варлей. „Любовь“ — это коварное для поэта слово. Нужно избегать его. Никому неизвестно, что такое любовь. Читатели должны догадываться по тексту, что автор любит кого-то или что-то. Сколько ни повторяй „халва“, во рту слаще не станет. „Крови“ — »любви" — так уже нельзя рифмовать. Кажутся вроде бы красивыми слова «сердце», «душа», «луна», «золото», «серебро», но в поэтической практике они оказываются шаблонными, заштампованными, некрасивыми. Проще надо говорить.
  И Винокуров постучал по столу костяшками пальцев, когда мой сосед, молодой дворник, метущий кленовую листву по асфальту институтского двора, что-то мне прошептал и пододвинул листы со своими стихами.
  Евгений Михайлович подвел итог: первокурсница Наталья Варлей попала в изъезженную колею и взяла не тот велосипед. У нее не хватает литературного опыта, она не знает элементарных вещей. Создается впечатление, что она проигнорировала вершинные достижения поэзии 20-го века. Если бы она ходила на занятия какого-нибудь литобъединения, ей бы многое подсказали более искушенные авторы-сочинители.
  Из дюжины стихотворений, прочитанных Натальей, Евгений Винокуров обратил внимание на два «неплохих», лишенных беллетристического серпантина. И посоветовал заняться прозой: «Каждый день пишите по половине страницы, чтобы к окончанию института накопить и стихи, и рассказы».
  И заговорил о себе: «Мне и в голову не приходило, что я буду заниматься литературой. Дневника я не вел никогда. Но меня не тянуло и ни к технике, и ни к математике. Я хотел быть военным. И вот теперь я вспоминаю какой-то эпизод из пережитого и прожитого и — записываю, записываю».
  Евгений Михайлович неожиданно вспомнил о Евгении Евтушенко и оживился.
  «Много чего у него понаписано. Но скучно его читать -ремесленник. Он наловчился писать на любые темы. Потом уже вроде пробилась настоящая поэзия, а теперь, кажется, пошло снова сплошное ремесло. Много слов. А знаете его стихи о многословии?»
  Нетерпеливо выслушал нестройные ответы, лукаво посмотрел на студентов и прочитал евтушенковское стихотворение, в котором, видимо, его обрадовали или позабавили такие строки:
 
  «И Винокуров нам давно
  сказал, что лишнее, оно
  необходимо даже».
 
  «А роман Евтушенко „Ягодные места“? Там выведен некий руководитель литературного кружка, который страдает от избыточного веса, регулярно ложится в больницу, худеет, а месяца через два-три снова поправляется. Это — я. Я только эти главки и прочитал, — весело и простодушно объяснил Винокуров. — Весь роман не осилил».
  «А его кинофильм „Детский сад“? Название непонятное. Я искал, искал сюжет и не нашел. И какая-то голая женщина бегает...»
  И снова с озорной улыбкой Евгений Михайлович перевел разговор на себя: «Я вот написал однажды сценарий, по нему сделали фильм „По законам военного времени“. Я его смотрел несколько раз. Интересный!»
  В конце семинарского занятия Винокуров ответил на вопросы о свободном стихе и восточной поэзии.
  «Верлибры должны быть совершенными. Слабые верлибры — уже не стихи. Я их немало перечитал и перевел: ничего не запоминается! На Западе с потерей рифмы потеряли читателя. Отсутствие рифмы и размера должна компенсировать некая парадоксальная мысль. Вот у одного польского поэта, возможно, шизофреника, я нашел оригинальную сюрреалистическую вещь, нечто вроде записанного видения, которое не придумаешь. Называется „Раздевание перед сном“ — »Я вешаю на один гвоздь мое левое легкое, на другой — грудную клетку..."
  Многие восторгаются китайской и японской поэзией. Но мне запало в душу только одно японское стихотворение, танка. «Если тебя обидели, подойди к большой реке, сядь на берегу и жди. И трупы твоих недругов обязательно проплывут перед тобой». Остальное же не воспринимается. Мне объяснял мой знакомый, японист, какие ассоциации возникают у японца при чтении хокку и танка. Но у меня некоторые восточные миниатюры вызывают улыбку: поэзия ли это? У нас иная культурная традиция".
  Уезжая по радиальной линии метро от Пушкинской площади к Савеловскому вокзалу, я вспоминал и мысленно повторял выстраданное пожелание Евгения Винокурова: «Ищите и находите хорошее и в поэзии, и в жизни».
 
  Зимним вечером 1979-го года по отпечатанному на пишущей машинке приглашению-пропуску я впервые прошел на очередное заседание «Зеленой лампы» в редакцию журнала «Юность» не в неуютной роли настороженного гостя, а как удовлетворенный и полноправный член молодежного литературного кружка. Булат Шалвович Окуджава / 1924-1997 / говорил неторопливо, откровенно и просто. На некоторые вопросы отвечал «не знаю», что изумило и даже как бы оскорбило экзальтированного высоколобого юношу, который безапелляционно воскликнул: «Ну как же? Вы должны это знать!» И, судя по обескураженным возгласам, не одного меня удивило отсутствие в Булате Шалвовиче заинтересованного взгляда в будущее. Многие начинающие литераторы, диссидентствующие кто во что горазд, но с младых ногтей воспитываемые газетной коммунистической пропагандой, смотрели на жизнь довольно своеобразно и широко, как бы через головы сегодняшних недоразвитых индивидов, и спрашивали себя и других: а как это или то художественное произведение отразится на потомках? Окуджава же творил так, как ему нравилось, не думая ни о какой ответственности перед кем бы то ни было, тем более перед гипотетическими грядущими поколениями.
  «Я не дворянин, я — плебей, но уважаю потомственное дворянство за то, что оно создало русскую классическую литературу. В истории России меня больше привлекает первая половина 19-го века, в которой жили декабристы — непрофессиональные, добрые, бескорыстные революционеры — и в которой я нахожу немало материала для раздумий.
  Да, я — поэт лирический. Однажды написанное я никогда не изменяю и не анализирую. Мне говорили, что не надо исполнять балладу про Леньку Королева. Но я всегда делал и делаю то, что мне хочется. Это не всем на роду написано или удается. А я пою, когда возникло желание петь, и пишу повести и романы, если потянуло на прозу».
  В далеком шестьдесят каком-то году в ученической тетради, в которую записывались популярные подпольные песни, я увидел нелепую незнакомую фамилию и решил, что мой однокашник, не страдавший от изобилия пятерок по русскому языку, наверное, ошибся. Но мне нравилось, как Серега Рогатин, мечтавший о военной карьере и легко опережавший меня по скорости помывки в общественной бане, мысленно маршируя, браво и лихо запевал: «По улице грохочут сапоги! И птицы ошкалелые летят!» Я недоверчиво интересовался, снова имея в виду небрежную ошибку: «Что за „ошкалелые“? „Не знаю. Но так написал Окуджава“, — весело объяснял Серега, примерный троечник, и продолжал басовито и убежденно: „И женщины глядят из-под ноги! В затылки наши бритые глядят!“
  „Владимир Высоцкий — это поэт, открывший свой остров. Но он, по-моему, чрезмерно хлопочет о себе. Подобная самолюбивая суетливость отвращает меня от людей. Я не согласился на запрограммированно громкую публикацию в альманахе “Метрополь», авторы которого задумали скандально оживить размеренное и регламентированное литературное развитие.
  Видимо, еще не родилось соответствующее определение для поэзии, которая поется. Я желал бы играть на гитаре лучше, чтобы профессиональные гитаристы, услышав меня, по крайней мере, не приходили в ужас. Но я не думаю о себе как о барде и менестреле, и за двадцать лет освоил только пять гитарных аккордов. Я сначала пишу стихотворение, а уже после, когда-то, появляются мелодические интонации. По мнению друзей и по реакции концертного зала сужу, удались ли мне новые вещи. Из молодых поющих поэтов на меня произвела хорошее впечатление Вероника Долина. Лишь она одна".
  И уже не помню когда, в невообразимые и блаженные времена, в моей маленькой комнате шереметьевского дома, пока за оконными стеклами по воле неудержимого осеннего ветра взлетали и опадали возбужденные и покорные яблоневые ветки, я затаенно гладил обнаженные плечи и медленно скользил -ниже и ниже — по выгнутой позвоночной ложбинке умиротворенной женщины под удивительный гипнотический голос Булата Окуджавы, который волшебно воспроизводила черная дефицитная пластинка славного апрелевского завода...
  «Из Калуги, где вышла моя первая книжка, я перебрался в Москву. На занятии литературного объединения „Магистраль“ мои напечатанные шедевры, к моему великому удивлению, разнесли в пух и прах. После сей критической бури, разгневанный на критиков и на себя, я больше года не брался ни за перо, ни за карандаш. А когда меня обсуждали в суровом Союзе писателей, то пришли к интересному выводу: если говорить о поэтическом мастерстве, я — бедный Пушкин, а если говорить о голосовой одаренности, я — бедный Карузо».
  Шли годы. В оживленной Москве уже продавали «фанту», но верные любители спиртного выстаивали по два часа в очереди за портвейном. А до города Саратова, до родины старосты нашей семинарской группы, очарованного словами «пространство» и «пространственный», еще не добрались ни «фанта», ни «пепси-кола», зато саратовские мужики без особого труда приобретали дешевое крепленое вино. Рассказы Варлама Шаламова, передаваемые по Би-би-си, глушили и там, и здесь. И весенней порой, после экзамена по диалектическому материализму, на котором не без помощи обязательной шпаргалки была заработана твердая идейная четверка, я направился на встречу с Окуджавой. Пробрался ближе к эстраде через битком набитый конференц-зал Литературного института, но нас, неуёмную студенческую ораву, попросили перейти в большую аудиторию другого корпуса, и я по нерасторопности оказался на последнем ряду. Правда, в тот вечер Булат отказался от предложенной ему гитары, лишь отвечал на вопросы и прочитал новые стихотворения, в которых — на слух и без музыкального сопровождения — я не обнаружил явных примет или признаков высокого поэтического совершенства.
  «Я считаю преувеличенным расхожее мнение о моей неслыханной популярности. Скорее всего, дело во временной протяженности: я давно пою, с 1956-го года. Во многих письмах, которые я получаю, звучат нескрываемые упреки: мол, некогда Вы были таким-то, а нынче… Разочарованный немец на концерте в Мюнхене посетовал: „Я представлял вас оппозиционером, борцом, а вы поете о смерти“.
  Я переболел разными иллюзиями и теперь думаю, что доброта — главное и самое ценное свойство человека».
 
  На странице дневника другого поэта, жившего в нашем поселке, Давида Самойлова, в 1962 году, еще до открытия шумного международного аэровокзала «Шереметьево-2», появляется следующая запись: «В Шереметьеве. Просыпался ночью от счастья. Так тихо, блаженно и свободно».
 
  Ну, а упорные поклонники Бахуса, конечно, заметили, что в самом конце 20-го века на бутылочных этикетках недорогого портвейна долгопрудненского розлива появилось уточняющее патриотическое определение «Шереметьевский» и что на некоторых, зело соблазнительных водочных наклейках неизвестные художники вывели крупно, белым по красному и не менее патриотично: «Долгие пруды».
  И вот уже в начале 21-го столетия в России потребление алкоголя на душу населения в два раза превысило норму, установленную Всемирной организацией здравоохранения, а от некачественной и поддельной винно-водочной продукции ежегодно умирают около 40 тысяч человек. И это уже не шутка.
 

 Продолжение

Благодарю SubEditorи Мартынова Сергеяза огромный вклад в публикацию этого материала.
  • Оценка: 0

Комментарии (0)

RSS
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.